Понедельник, 17 апреля 2017 00:00 Автор 

Новая "Большая игра" в Центральной Азии

Мечты о «Хартлэнде»

 

 

Центральная Азия представляет собой регион, одновременно притягивающий и пугающий. Некогда стратегический отрезок Шелкового пути на сегодняшний день находится в определенной степени на периферии международной политики. Территориальная замкнутость, низкие показатели экономического роста, политическая нестабильность, распространение радикального исламизма – это лишь некоторые факторы, объясняющие слабые политические позиции региона на мировом уровне.

Ошибался ли Халфорд МакКиндер, присвоивший ключевую роль «Хартлэнду» с его степными народами? Английский географ, вдохновленный огромными просторами Евразии, его монолитностью, полагал, что развитая система транспортных коммуникаций позволит региону конкурировать с морским державами Мирового острова. Таким МакКиндер представлял расклад сил в 1904 году. Евразийство, как идейное течение, появилось еще в 20-е годы XX века, однако свое политическое наполнение оно  получило в 90-е годы, будучи перенятым российскими политическими элитами. Распад СССР поставил перед РФ задачу определить свое место не только в новой мировой политике, но и очертить свое «критическое пространство» на карте. Концепция «Хартлэнда» как нельзя лучше подходила для нового политического мышления, открывавшая новые возможности для объединения дезинтегрированного советского пространства. Некогда запрещенная геополитика стала одной из популярных наук, в рамках которой образовался проект Евразии. Евразийский проект был задуман, и до сих пор является, в первую очередь, политическим проектом, однако он не исключает компоненты экономического сотрудничества и безопасности.

Таким образом, регион Центральной Азии, или «ближнее зарубежье», как он был обозначен в российском политическом дискурсе, вошел в сферу интересов нового государства – РФ. Однако, получив независимость, бывшие республики СССР также получили свободу выбора в плане развития внешней и внутренней политики. Более того, новообразовавшееся геополитическое пространство привлекло внимание и других мировых держав. В данном контексте можно говорить о новой «Большой игре» между влиятельными акторами международных отношений на территории Центральной Азии.

Российское присутствие в «ближнем зарубежье»

 

 

 

Возвращение России в регион предполагало создание институциональной платформы, что выразилось в появлении таких организаций, как ОДКБ, нацеленной на сотрудничество в сфере безопасности, или Евразийский экономический союз, предполагающий создание единого рынка.

Одним из самых развитых направлений сотрудничества РФ со странами Центральной Азии является военное сотрудничество. Соседство с Афганистаном, СУАО предполагает многочисленные угрозы, связанные, прежде всего, с распространением радикального исламизма. Военные базы РФ размещены в Казахстане, Кыргызстане и  Таджикистане на основе долгосрочных межгосударственных договоров аренды. Не имея на данный момент экономических и технических возможностей для создания собственного мощного военного потенциала, страны Центральной Азии пользуются помощью северного соседа, интегрируясь тем самым в локальный комплекс безопасности, инициированный Россией.

Различные объединения на территории постсоветского пространства также имеют целью поддержание политических связей на высшем уровне, сформировавшихся еще в советскую эпоху. Лидеры стран ближнего зарубежья – это представители все той же советской политической элиты, назначенные с согласия Москвы. Эти связи активно поддерживаются российской стороной, о чем говорит визит Владимира Путина в Казахстан, Таджикистан и Кыргызстан в феврале 2017 года, направленный на укрепление «геополитической лояльности». Во-вторых, политическая структура и культура стран Центральной Азии во многом схожа с российской, что благоприятствуют взаимопониманию с обеих сторон и способствуют многостороннему сотрудничеству.

К тому же, со времен СССР сохраняются тесные экономические связи, в частности, связанные с потоками рабочей силы. Так, по данным МВД РФ, на конец 2016 года только граждан Узбекистана на учет было поставлено более 3 млн человек. Этот факт предоставляет российской стороне преимущество в ходе переговоров с лидерами стран Центральной Азии, когда для достижения согласия используются послабления в области миграционного законодательства в отношении рабочих мигрантов. Так, например, в ходе вышеупомянутого визита в Кыргызскую республику, Президент РФ подчеркнул роль России в экономике страны, обратив внимание на тот факт, что «благодаря вступлению Кыргызстана в ЕАЭС за девять месяцев прошлого года на 18,5% выросли переводы из России киргизских трудовых мигрантов – до $1,3 млрд, что составляет почти треть ВВП страны».

Крепкие связи России со странами Центральной Азии наблюдаются и в сфере энергетического сотрудничества, сохранившегося со времен СССР, и проявляющегося в деятельности таких крупных компаний как Газпром и Лукойл.

Однако российский проект по созданию Евразийского пространства столкнулся с рядом проблем в данном регионе. В первую очередь, получив независимость, страны Центральной Азии были заинтересованы в создании союза, основанного на сотрудничестве, а не на взаимозависимости. В данном контексте, позиция России в качестве доминирующего игрока в силу своего экономического и военного потенциала может стать препятствием на пути Евразийского проекта.

К тому же,  в настоящее время сохранение структурной взаимозависимости различных отраслей России и государств региона пока еще во многом определяется экономико-географической замкнутостью Центральной Азии и монополией России на транзит энергоресурсов из стран региона. Однако широкий потенциал региона, наделенного богатыми углеводородными ресурсами, все больше привлекает другие страны, заинтересованные в их импорте. Борьба за влияние в Центральной Азии ставит вопрос о новой «Большой игре» в регионе.

Поворот Китая «на Запад»

 

 

Проект «Один пояс, один путь», запущенный по инициативе председателя КНР Си Цзиньпиня, находится еще в разработке, и хотя был выпущен ряд программ, обозначающий его цели, задачи и сферы действия, до сих пор отсутствуют четкие рамки его деятельности. В общем плане, проект представляет собой долгосрочные амбиции по развитию экономического сотрудничества, внутренней взаимосвязанности и инфраструктурного прогресса Евразийского региона под эгидой КНР.

К тому же, являясь крупнейшим потребителем нефти, Китай, естественным образом заинтересован в ресурсах Центральной Азии, некогда находившихся под монополией СССР. Почти половина китайского импорта нефти приходится на Ближний и Средний Восток, и, таким образом, перед Китаем встает задача его диверсифицировать, что и обуславливает его поворот в сторону западных соседей.

Уточняется, что инициатива КНР не предполагает соперничества с влиянием других акторов или какое-либо ограничение их деятельности в регионе. Тем не менее, можно ли предположить, что проект, опирающийся по большей части на китайские финансовые ресурсы и направленный на развитие стран с относительно низкими экономическими показателями, не несет в себе политической составляющей? Стоит принять во внимание тот факт, что «Один пояс, один путь» – это едва ли не первый проект такого масштаба со времени основания КНР, и его принятие совпадает с тем временем, когда темпы экономического роста Китая заметно снизились по сравнению с показателями, явившимися следствием активного подъема в результате политики реформ и открытости Дэн Сяопина. Более того, на начало XXI века пришлось появление инициативы создания Транстихоокеанского партнерства (ТТП), исключающего участие Китая и нацеленного на создание экономического объединения в противовес КНР.  В данном контексте вполне логично предположить, что проект сам по себе – это некий ответ инициативе ТТП, а также реакция на снижение экономического роста. Чтобы дать экономике новый импульс развития, Китай предпринимает «поворот на Запад» в поисках новых рынков сбыта китайских товаров и новых возможностей для инвесторов.

Таким образом, несмотря на свою экономическую направленность, «Один пояс, один путь» неизбежно (или же намеренно) приобретает политический характер. Некоторые эксперты упоминают проект как «план Маршалла» КНР. Данное обстоятельство может привести к столкновению интересов Китая с интересами других стран в целевых регионах, в том числе и с интересами России в регионе Центральной Азии. По мере реализации проекта, «ближнее зарубежье» России может трансформироваться с «ближнее зарубежье» Китая, поскольку экономический потенциал последнего является в большей степени привлекательным для центральноазиатских стран, чем российский.

Вопросы безопасности

 

 

«Один пояс, один путь»  так же, как и Евразийский проект, неизбежно сталкивается с проблемами безопасности в регионе. Для успешного внедрения этих проектов необходимо обеспечение политической стабильности и поддержание мирной обстановки. Как уже упоминалось выше, приоритет в сфере безопасности и в сфере политических контактов все еще находится на стороне РФ. Тем не менее, КНР также связывают со странами региона некоторые проблемы безопасности. Это, в первую очередь, касается распространения радикального исламизма  и уйгурского сепаратистского движения. С момента обретения независимости странами Центральной Азии сепаратистские настроения в регионе значительно усилились, поскольку появилась потенциальная возможность воссоздания уйгурского государства, или Восточного Туркестана, что резко противоречит интересам КНР.

Таким образом, для успешного «внедрения» в регион необходимо наличие двух условий: экономических и финансовых возможностей и владение значительным военным потенциалом. В данном контексте, перспектива объединения усилий КНР и РФ представляется лидерам двух стран оптимальным вариантом.

«Норма» российско-китайских отношений

 

 

 

Поскольку пересечение интересов РФ и КНР в Центральноазиатском регионе в той или иной форме неизбежно, с конца 90-х годов, после официального определения межгосударственной границы, предпринимались попытки оформить и скоординировать амбиции двух стран. «Стратегическое партнерство» (1996), подкрепленное Договором о дружбе (2001) постепенно эволюционировало в создание официальной институциализированной платформы в форме Организации Шанхайского Сотрудничества, которая на сегодняшний день представляется наиболее оптимальным вариантом для координации деятельности РФ и КНР на территории Центральной Азии. В результате, было определено некоторое понятие «нормы» российско-китайских отношений: равноправные деидеологизированные прагматические отношения, нацеленные на удовлетворение их интересов, в рамках которых каждая сторона придерживается реалистичных ожиданий касательно поведения другой стороны. К тому же, присутствует негласное закрепление приоритета военно-стратегических позиций РФ в регионе и неприпятствие экономическому расширению влияния КНР.

Данная логика лежит в стремление объединить Евразийский проект и «Один пояс, один путь». Один из механизмов по координации деятельности в рамках двух проектов был запущен 25 июня 2016 года Евразийской экономической комиссией и Министерством коммерции КНР. В октябре 2016 года президенты России и КНР вновь подтвердили свои намерения по сотрудничеству. Как отметил министр промышленности и торговли РФ Денис Мантуров, «Россия продолжает переговоры по сопряжению ЕврАзЭС и реализуемого Китаем проекта Экономического пояса "Шелкового пути"».

***

Однако стоит задать себе вопрос: реалистична и выполнима ли подобная инициатива? Разграничение сфер безопасности и экономики, в особенности энергетического сектора, вызывает некоторые сомнения на этот счет.

Тому примером служит основание Четырехстороннего механизма координации и сотрудничества, включающего Афганистан, Пакистан, Таджикистан и Китай. В рамках этого объединения предполагается создание локальной системы безопасности без участия России, что вызвало некоторое недовольство последней. Как отметил в своем интервью газете «Известия» эксперт Центра изучения современного Афганистана Андрей Серенко, речь идет о «создании такого «центрально-азиатского НАТО» под китайским зонтиком».  Безусловно, формат четверки носит менее развитый характер по сравнению с НАТО и, возможно, заслуживает менее критичных оценок, но, тем не менее, он заставляет РФ переоценить свои позиции в регионе по отношению к КНР.

От того, как будут складываться отношения РФ и КНР в регионе, зависят политические и экономические возможности стран Центральной Азии. Во-первых, конкуренция двух соседей позволит повысить уровень экономического развития стран: заинтересованность в энергетическом секторе позволит освоить еще не тронутые запасы углеводородов и привлечь инвестиции в этот сектор. Во-вторых, и РФ, и КНР прилагают усилия по поддержанию стабильности региона и сохранению status quo.

На данный момент, не наблюдается резких противоречий между Россией и Китаем, что во многом объясняется контекстом: политика относительной экономической изоляции России от США и Евросоюза в связи с украинским конфликтом и последующими санкциями, заставляет ее «повернуться на восток», идя при этом на некоторые уступки. Не следует переоценивать и возможности КНР в Центральной Азии. На данный момент, присутствие Китая в регионе еще не достигло тех размеров, которые бы могли представлять угрозу интересам России. Так, например, заведующий Институтом международных исследований Пекинского университета Цинхуа, Янь Сюэтун, считает планы по созданию инфраструктуры в рамках инициативы «Нового шелкового пути» «за рамками возможностей Китая».

Таким образом, дальнейшее развитие событий будет во многом зависеть не только от двусторонних отношений КНР и РФ, но так же от отношений России со странами Запада, от возможностей китайских инвесторов и внутриполитической динамики стран Центральной Азии.

Понедельник, 17 апреля 2017 00:00 Автор 
Поделиться: